Танец постоянно отвечает музыке, мгновенно откликается на её тревогу, её скорбь, её смятенность, её просветление. Они идут рука об руку все тридцать восемь минут звучания партитуры. И ни разу хореография и интерпретация артистов не позволяют себе сфальшивить. Ни разу Красота не подменяется слащавой красивостью. Ни разу чувство не снижается до сентиментальной имитации оного.

РАХМАНИНОВ. КОНЦЕРТ. УРАЛЬСКИЙ. Автор Е. Луцкая

Да, конечно, всякий заголовок просто обязан нести определённую информацию. Итак, расшифруем сразу: хореограф Константин Уральский поставил для компании «Колорадо Балет» (Денвер, США) спектакль на музыку Второго фортепианного концерта Сергея Рахманинова.

Но, видимо, всякий заголовок содержит в себе, так сказать, концентрированную оценку премьеры. Последняя именно позволяет поставить рядом, по справедливости на равных известное и признанное имя постановщика с великим и прославленным именем композитора. Оба имени не разделены, а соединены словом «Концерт». Ибо такова форма не только рахманиновского опуса, столь давно и широко известного и «обреченного» на верную и вечную любовь слушательских поколений. Аналогична и хореографическая форма, найденная, выточенная, отчеканенная автором балета. Ибо созвучие Танца здесь неотторжимы от звукового ряда.

И неслучайно созвучия танца - появляются в моём кратком тексте во множественном числе. Бывает (правда, достаточно редко) созвучие танца музыке - её строю и настроению, её динамическим оттенкам, оркестровым краскам и так далее. А бывают (правда, уж совсем редко, почти никогда...) созвучия Танца, когда хореография воспринимается, как визуально-воплощенные соотношения оркестра и (в данном случае) соло рояля, когда весь «цветник» мелодий и гармоний чудом перенесён в танцевально-пластические образы, когда спектакль выглядит сочинённым без муки, без натуги, на одном дыхании. И дыхание у спектакля и музыкальной первоосновы - одно.

Не отсюда ли сочетание, казалось бы, несоединимых качеств - камерности исполнительского состава и монументальности, широты пространственного разворота композиций? Не отсюда ли особая прозрачность (иногда на грани призрачности) рисунка? Не отсюда ли некое особое, созерцательное состояние погруженности в атмосферу, навеянную, «напетую» музыкой?.. Не отсюда ли значительность каждого движения различных комбинаций па? Не отсюда ли ассоциативное подобие отдельных эволюций и их взаимосочетаний взаимодействию и сбалансированности отдельных групп инструментов в оркестре, их тембров, их фактуры? Оттого здесь и отсутствуют движения случайные, неосмысленные, необязательные, «проходные». И даже, казалось бы, малозаметные звенья общей цепи - в виде движений связующих – всегда подчеркивают важность очередного «эмоционального рубежа», перехода чувств с одной ступени на другую.

Ибо если рахманиновская музыка - истинная, беспредельная стихия эмоций, то балет Уральского тоже преисполнен чувства искреннего, безграничного и поэтического. Танец постоянно отвечает музыке, мгновенно откликается на её тревогу, её скорбь, её смятенность, её просветление. Они идут рука об руку все тридцать восемь минут звучания партитуры. И ни разу хореография и интерпретация артистов не позволяют себе сфальшивить. Ни разу Красота не подменяется слащавой красивостью. Ни разу чувство не снижается до сентиментальной имитации оного.

Всё построение спектакля, развитие его танцевально-пластических лейтмотивов предельно строго, выверено в целом и в подробностях. И окутано некоей светоносной средой. Имею в виду не только и не столько минималистскую, но выразительную сценографию и серебристо-жемчужно-белые изысканные и лёгкие костюмы. И не только мастерски разработанную тончайшую цвето-световую шкалу оформления. Прежде всего, неизреченный свет, вера в вечность и гармоничность горного мира заключены в Танце. В мгновеньях внезапной, особенной тишины, когда позировка не просто эффектно «закругляет» очередной дуэт или «многофигурное» адажио для нескольких пар, но таит в себе серьёзность раздумья. Вот так бывает: человек мечется-мечется и вдруг увидит над собой небеса и задумается. Ну, не с каждым такое приключается, а уж с балетмейстерами вообще почти никогда...

И недаром и неспроста появились в спектакле не ради самоцельного эффекта «крылья ангелов»: в лёгком, надземно-стремительном беге танцовщиц, в абрисе их одежд вдруг напоминанием о высоком, порой непостижимом для земного существования. И в контактах, какими «заряжен» и насыщен каждый дуэт - автономный сам по себе, но таинственно включенный в общий ансамбль и с ним нераздельный, - в этих контактах - не прямолинейных и неоднозначных - целая поэма уходов и возвращений, разлук и встреч, преображений души, тождественных метаморфозам танца. Такова философская тема, концепция спектакля, вне которой невозможна мастерски мотивированная разработка и развитие «лейт-тематического» материала, сочинённого хореографом.

Рахманинов исповедуется своей музыкой, живой голос фортепиано беседует с живыми голосами оркестра. Уральский исповедуется своей хореографией, и всякий дуэт здесь превращен в сокровенное собеседование двух сердец. Боже, до чего несегодняшние, немодные, непрестижные категории. Не только почти невостребованные на «здешнем» «арт-рынке» (приходится выбирать парламентарные выражения...), но в массовых аудиториях не самые популярные. Да, о чем он хочет поведать? Оставим эту архаику, этот «плюсквамперфектум». Ну, какой там (между прочим, так пронзительно-печально воплощенный в танце) поиск родственной души, взаимопонимания? А этот взор, устремлённый в небесный Элизиум - в заоблачное царство, тоже очерченное Танцем? Смеётесь вы, что ли! На дворе XXI век, и не пора ли забыть про столь отвлеченные (хотя пока что всё же небезразличные для цивилизованного общества) материи?..

Уральский упрямо придерживается иной точки зрения, его убеждения - совсем иные. И он последовательно выстраивает свои доказательства хореографией. И находит в гении Рахманинова вдохновителя, покровителя и защитника.

Есть спектакли крикливо-зрелищные, заведомо рассчитанные на незатейливое восприятие и неразвитый вкус и разыгрываемые словно «за стеклом». А есть крайне малочисленные во все времена спектакли, чьё пространство захватывает и втягивает вас в свой, созидаемый музыкой и танцем, «ареал». К таким спектаклям принадлежит балет Константина Уральского.

Смотреть кассеты весьма и весьма пользительно. Можно спокойно, внятно, подробно проанализировать увиденное, ознакомиться с трудно уловимыми деталями, разобраться в исполнительской манере. Однако за считанными исключениями видео не вызывает решительно никаких эмоций. В кругу считанных исключений - новый балет Уральского. Помимо очередного успеха, помимо конкретных особенностей обращения к столь сложной музыкально-симфонической ткани, хореограф, быть может, невольно выдвинул и решил здесь весьма актуальные или, как у нас любят говорить, концептуальные проблемы современного балетного театра.

Во-первых, для Уральского классический танец и все накопления танца неоклассического не только не устарели, но неисчерпаемы в своём лексиконе (потенциально богатом новообразованными движениями), в своих композиционных возможностях, в своей высокой эстетичности и просто, наконец, в своём неотразимо-театральном обаянии. Истины очевидные, но, как говаривал Константин Сергеевич Станиславский, «при наличии таланта». А если таланта нет, куда как хорошо и выгодно заявлять на каждом углу и у каждого фонарного столба, что классика и даже неоклассика давно себя исчерпали. Некрасиво, конечно, маскировать любыми слоганами и декларациями собственное профессиональное бессилие. Но что поделаешь - бывает, бывает...

Во-вторых, бессюжетность отнюдь не тождественна абстракции и бессодержательности, о чем, как правило, забывает так называемый наш, местный - ретивый, резвый, а иногда и наглый авангард - «провинциальный», но поразительно амбициозный.

В-третьих, вне подлинной исполнительской культуры не осуществить ни один хореографический замысел, даже самый глубокий (а много их глубоких-то?..) Не можешь добиться должной отшлифованности танца, не можешь предъявить залу одухотворённых, увлеченных самим «процессом» актёров - не выпускай премьеру. Денверские солисты, быть может, не обладают сверхнатуральными данными, но станцевали «Концерт» кристально-чисто, романтически-вдохновенно и трепетно.

И, наконец, последнее. Существует ли нынче спрос на подобные качества? Там, у них, не знаю, но судя по вниманию американской балетной критики и просто журналистов к спектаклю Уральского, там почему-то вышеперечисленные свойства в большей цене. Здесь, у нас, подобные требования и критерии в основном просто не вызывают интереса.

Пророков в своём отечестве нет, сиё известно с библейских времён. Но, оказывается, нет и хореографов, балетмейстеров, слишком внимательных к таким «мелочам». В своём отечестве их не жалуют. Иначе не пропал бы после двух (!) воодушевлённо и горячо встреченных публикой представлений российско-американский проект «Вальс белых орхидей», показанный Камерным балетом «Москва». Иначе возникло бы желание увидеть на наших столичных подмостках совершенно столичные по своим качествам постановки Уральского.

Но нам как-то всё не до того. У нас на повестке дня всяческий гламур и спрос совсем на иной товар. Конечно, ежели танец превращается в товар, он тут же приобретает своих менеджеров, дистрибьюторов и консументов (прошу прощения за набор словечек из глянцевых рекламных изданий), а также своих воспевателей.

Именно они - воспеватели, чьи светлые лики и дивные перья слагаются в некий образ «коллективного Олега Баяна или Моментальникова (да, всё-таки Владимир Владимирович Маяковский, как и положено гению, был прозорлив и беспощаден), с незримой салфеткой, угодливо перекинутой через руку и неизменной готовностью выполнить любой заказ, спляшут вам любую «критическую пляску». И порекомендуют даже самую недоброкачественную продукцию, восклицая «Эчеленца, прикажите, аппетит наш не велик». Всё это, несомненно, занятно, как картинки времени и нравов, хоть иногда вызывает брезгливость. Но, прошу прощения за «пафосные термины», при таком товарообороте Танец утрачивает свой высокий смысл и своё исконное художественное назначение.

Уральский - из замкнутого и малолюдного цеха Мастеров. А Мастера искусством не торгуют. Они искусством живут (имею в виду не гонорары...). Они просто иначе жизни своей не представляют.

А торгуют искусством ловкие ремесленники - эпигончики, производители бесчисленных доморощенных самопальных «танц-клонов», жадные искатели спонсоров и импресарио, которые, глядишь, ведь клюнут на сомнительные поделки. Так словно и слышится над родными просторами: «Эх, спляшем - кому контемпорари? Кому модерн? Кому данс либр? Кому данс-имидж? А кому данс-мессидж? Эх, налетай, пока продаётся-покупается...»

Но, увы и ах, всякой конъюнктуре приходит конец. Ярмарка на поле балетного театра недолговечна. В итоге, не взирая на бодрые выкрики торгашей, выживут лишь произведения подлинные, вечно озаренные истинным талантом.

Конечно, не только всем кушать хочется, но ещё жутко, до безумия хочется славы. Но слава - очень капризная дама. Вот осенит своими крылами каких-то там Бежара, Ноймайера, Форсайта, да Пину Бауш, да Мерса Каннингэма. А потом присядет отдохнуть, да осмотреться. Да и призадумается, да и пригорюнится, а, может, и рассерчает, увидев избыток всяческой посредственности на «ответственных балетных фронтах». Ничего. Прекрасное преодолеет все временные «производственные условия». Хотелось бы думать, что и на нашей территории, на родине балетмейстера, у спектаклей Константина Уральского есть завидное и светлое будущее. Доказательство тому - Уральский. Концерт. Рахманинов.

Так, в «форме рондо» завершаю беглые, субъективные заметки об одной балетной премьере. Или - об одном несомненном хореографическом событии. Спасибо за внимание...

Е Луцкая