Мои педагоги: Леонид Тимофеевич Жданов

Мне нелегко было начать писать об этом учителе. Я с гордостью говорю: я – Ждановский выпускник. Встречая коллег, которые также заканчивали училище в классе Леонида Тимофеевича, мы часто, вспоминая его, шутим о том, как во время разговора он часто больно щипал за шею – не просто щипал, а крепко впивался пальцами и долго не отпускал. Вспоминаем его шутки, рассказы. Вспоминаем учителя. 

«Всё очень просто, мальчишки», – и он начинал показывать достаточно непростую комбинацию движений. Кричал ли он? Да, кричал...Сердился… Но я вспоминаю о другом. 

Леонид Тимофеевич взял наш класс в последний выпускной год. Нашему классу очень часто меняли педагогов. Вот так «везло». И вот, выпускной год – и нас отдали только что вернувшемуся после нескольких лет преподавания в Польше, в Варшаве, Леониду Тимофеевичу Жданову. 

В прошлом ведущий танцовщик Большого театра в один из ярких периодов в развитии советского балетного театра, он был свидетелем и участником многих ярких премьер, знал интереснейших людей и работал с ними, был другом многих ярких театральных личностей. Он часто рассказывал нам о людях, с которыми работал, о репетициях, о постановках, о театре. Всё это было очень важно для нашего воспитания, развития как артистов. 

У нас был очень непростой выпуск. Не знаю, были ли ещё такие масштабные выпуски в московском училище: три класса юношей выпускали три ведущих педагога – Пётр Антонович Пестов, Александр Александрович Прокофьев и Леонид Тимофеевич Жданов. Я не думаю, что среди педагогов было какое-то соревнование, хотя дух конкурентности всегда присутствует. Но среди нас, мальчишек, оно было. Частая смена педагогов в нашем классе не принесла положительных результатов. Мы отставали в техническом развитии. По этой ли причине (оставался один учебный год до выпуска), или, скорее, по своему педагогическому стилю, Леонид Тимофеевич не гнался за техникой, уделяя много внимания чистоте исполнения движения, стилю, танцевальности. На уроках звучала только классическая музыка. Задавая комбинацию, он приучал нас не только к чистому выполнению технического элемента, но и к вниманию к связующим движениям, танцевальным переходам. Комбинации стилистически разные, в зависимости от музыки – Моцарт, Чайковский, Скрябин, – звучали не только по-разному в исполнении концертмейстера, но и в сочетании движений и поз нашего учителя. Это было непросто. Мы хотели учить «трюки», а нам давали красивые танцевальные комбинации. 

Леонид Тимофеевич также вёл в нашем классе уроки дуэтно-классического танца. Бывший премьер Большого театра, партнёр звёздных балерин Галины Улановой, Майи Плисецкой, Раисы Стручковой, он блистательно владел техникой дуэта. Показывая, он часто одной рукой удерживал девушку и, не останавливая движения, второй рукой давал пояснения правильности исполнения. И вновь внимание было направленно на технику исполнения, положение бёдер, корпуса, рук. Эстетику исполнения поз, элегантность, танцевальность. «Партнёр всегда виноват», – говорил он. «Даже если не права партнёрша, ты – мужчина, не спорь. Повторите ещё раз», – взможно, это не совсем правильно, но это учило нас, юношей, внимательному отношению к партнершам. Споры не допускались. Он внимательно объяснял ошибку, мог проверить с девушкой неудавшийся элемент сам, и, поправив её, просил нас повторить: «Важно самим понять ошибку, просто тупой повтор не даст никакого результата». 

Это был очень интересный год. Год общения с очень тёплым, влюблённым в искусство, интеллигентным человеком. Требовательный к точности классического танца, к сохранению красоты поз этого искусства, элегантности. Сердился, покрикивал, шутил, иногда задевал до обидного. Только приехав из Польши, в шутку употреблял польские слова. «Желязо», – кричал он на недотянутую стопу. По-польски это утюг. Он часто рассказывал нам о своей жизни, о прогулках в парке с сыном и о фотографиях.

Фотография была одно из главных увлечений его жизни. На втором этаже училища все стены были украшены его балетными фотографиями. Звёзды Большого театра, пойманные в великолепных позах и прыжках, моменты репетиций и спектакли. Это были высоко художественные фотографии, запечатлевшие целое поколение балетных звёзд. Одна из стен была посвящена Касьяну Голейзовскому с фотографиями как и самого великого хореографа, так его репетиций с Екатериной Максимовой в мазурке. Леонид Тимофеевич любил рассказывать о своём друге хореографе Касьяне Голейзовском, о его стиле, художественных принципах в работе. О значении образности. 

Наверное, трудно 17-18-летних ребят, мечтающих о двойном кабриоле, увлечь разговорами об образности в балете, но шаг за шагом мы начинали понимать и слышать нашего педагога. Все ли? Всегда ли? В этом была самая большая сложность нашего общения. Это как бы удерживало нас на расстоянии от своего педагога. Мы мечтали о двойном кабриоле, двойном перекидном... Леонид Тимофеевич считал, что главное в школе – научить грамотному исполнению движений, не гонясь за техникой на этом этапе. «Двойной кабриоль – не сложное движение, – говорил он нам. – Но только если вы правильно исполняете одинарный. Если ваш корпус, бёдра, руки в грамотной позиции, в один прекрасный день вы почувствуете, что готовы и исполните двойной». И вновь, и вновь не разрешал нам пробовать двойной, следя за правильным исполнением всего: от подхода до положения в самом прыжке и прихода из прыжка. «Московская школа, – вскрикивал он, вскакивая со стула. – Закончил два тура точно на зрителя, плие, держишь спину, руки точно во второй позиции. Точно на зрителя и удерживаешь позу. Это московские туры!» 

И мы старались – старались делать московские туры. Он учил нас вниманию к стилю, эстетике, нюансам, рождающимся в движении. 

В какой-то момент Леонид Тимофеевич и я как-то сблизились. В то время я, как и многие юноши в этом возрасте, немного писал стихи. Леонид Тимофеевич был одним из немногих, кто их читал. Он никогда не хвалил и не ругал их. Но очень точно подмечал понравившиеся ему образные находки и говорил о них. Поскольку поэт из меня никакой, это быстро закончилось, но сохранились некоторые из стихов. Находя их в своих архивах сегодня, перечитывая строчки, на которые обратил внимание Леонид Тимофеевич, я каждый раз удивляюсь, как внимательно отнёсся он к этим неумелым мыслям молодого человека и заметил в них ценное, ещё неосознанное тогда мной самим.

Однажды Леонид Тимофеевич пришёл в класс с листиком клёна в руках. Он нашёл его по дороге в училище. Его поразила красота этого листика, и, рассказывая о красоте природы вокруг нас, он начал урок. Мы стояли по первой позиции, ожидая команды «поклон», с чего начинается балетный урок, и слушали о кленовом листике.

Вот такой необычный был наш учитель. Всегда слегка взлохмаченные по бокам головы волосы, спешащий куда-то взгляд, вдруг останавливающийся на тебе и начинающий изучать тебя глубоко внутрь. Взгляд ослаб – это означало, что разговор подходит к концу. Но в этом не было ни малейшего зла – в этом была какая-то растерянная теплота. 

Прошёл наш выпускной. Мы попрощались с училищем и разлетелись по стране, тогда большой стране Советского Союза. 

На выпускном вечере в ресторане, ближе к концу вечера, я оказался зажатым за столом педагогов между Софьей Николаевной Головкиной и Леонидом Тимофеевичем. Он посмотрел на меня с какой-то неуловимой горечью во взгляде и стал извиняться, что он не смог научить меня всему, что можно было, лучше, добиться большего.

Оставшись в Москве, в первый год работы в Большом, я несколько раз приходил позаниматься в училище – в класс, который он тогда учил. Это не было желанием покрасоваться перед более юными ребятами, учащимися – скорее желание проверить себя. В театре занятия в классе проходили уже не под столь строгим контролем педагога. Я замечал его удовлетворенный взгляд: «стопы окрепли... правильно следишь за бёдрами», «надо внимательнее следить за позициями рук, разбрасываешь...» Он был очень тронут моим желанием продолжать свой профессиональный рост, развиваться. Но, в отличие от некоторых других педагогов, не интересовался успехами учеников в театре. Может, это только казалось, может, он был в курсе, но не хотел удерживать при себе вышедших в жизнь молодых артистов. Не знаю. Он появлялся в театре регулярно со своей фотокамерой, это была его любовь. «Я снимаю самое красивое – балет и лошадей», – шутил он. На первый взгляд очень странное сочетание, но если вдуматься... В его фотографиях всегда был полёт. Полёт мысли, красоты. 

В последние годы он часто жаловался, что молодёжь стала совсем другой – теряется красота, стиль в балете, учить стало совсем тяжело. Однажды мы сидели вместе в ложе в Большом театре на концерте. После исполнения Pas de deux из балета «Щелкунчик» в хореографии Василия Вайнонена, он наклонился ко мне и с большой горечью сказал: «Знаешь Костя, всё, на что Вайнонен указывал как на ошибки, поправлял меня, когда мы репетировали – все эти ошибки они сегодня танцуют». Он был очень расстроен.  

Мы встречались когда-то часто, когда-то с большими перерывами, но каждый раз, когда он меня видел, разговор начинался как будто мы расстались пару часов назад. Я оставался его учеником, а он моим учителем – таким, каким он был, таким, каким я его помню. 

Я – Ждановский выпускник...

© Константин Уральский